Как-то позабылось, во что одевались люди в Москве в 50-х. Всем кажется, что было море ватников и уродливых драповых пальто. Тем не менее, мода была, ей следовали, её живо обсуждали (может быть больше, чем сейчас), её добивались. И мужское население, только что выигравшее тяжелейшую войну с головой окунулось в мирную, такую желанную жизнь. Что же носили мужчины?

Во-первых, мода чётко указывала на кастовую принадлежность, на должность, партийность, интеллигентность, возраст, социальную ступеньку – и так далее. Одежда продолжала воинскую традицию – сигнализировать о звании.

Начнём с причёски: это, прежде всего послевоенный «бокс» (оголённый затылок и чуб). Полубокс (то же, но чуть менее оголена шея и затылок, зато чуб мог достигать большой длины). Чуб было принято сильно выделять из под кепочки, одетой набок. Вообще этот сдвиг набок и кудрявый клок волос мог многое выражать – скажем, степень «приблатнённости», ухарскую свободу, завлекалочку – ибо он был мощным эрогенным средством. Вспомним песни: «эх, чубчик, чубчик кучерявый!». Обнажённость шеи тоже показывала силу, мужественность. Условно – спортивность. Постепенно из этого чуба выкристаллизовался «кок» - сложное сооружение, создаваемое редкими умелицами-парикмахершами, к которым были особые очереди. Их популярность была необычайной, их внимание достигалось не только щедрыми чаевыми, но и особой льстивостью и подарками. Принято было упоминать в разговоре об особых отношениях с той или иной мастерицей. Виски или «височки, как делать будем?» тоже было важной проблемой. «Под бокс» предполагал их полное отсутствие. Однако некоторое влияние завоёвывали «севастопольские полубачки» т.е. косо срезанные удлинённые полоски на висках. Генетически они происходили от морских веяний. Переход чуба в кок предполагал ещё большее удлинение и наполнение баков. Появление длинных волос вызвало проблему – чем заканчивать стрижку на шее: «полосочка» т.е. подбритая линия или «на нет?». Последнее было предпочтительнее.
Что же касается остальных вторичных половых признаков, приличествующих мужчине, а именно усов и бороды, то они почему-то вызывали гнев и отторжение властей, чьи вожди были отменно волосаты – и усаты и бородаты! Однако, тогда наличие бороды свидетельствовало и о моральном разложении и об идейном загнивании одновременно. «Сегодня парень в бороде, а завтра где? В энкаведе!». Хотя в ряде случаев эта же бородатость была даже как бы обязательной. Командир партизанского отряда, чудак-профессор (впрочем, только в фильме), любимый пустомеля Кастро.Про непременное место элитарного отдыха – прекрасный Коктебель пелось в песенке:

«Но портят эту красоту сюда наехавшие ту – неядцы, бля, моральные уроды»! Они, конечно, и в бородах и в усах, тунеядцы, словом…
Головной убор, ныне, особенно не в зимнее время и вовсе сошедший на-нет, тогда был очень важен. Появиться без шапки вне дома было невозможно. Послевоенные кепочки-восьмиклинки, с пуговкой на верху, становились всё объёмистее, козырьки всё длиннее, материя всё дороже (драп, букле) – и затем повсеместно сменились шляпами с широкими (но, всё же конечно, не ковбойскими) полями. Фетровая или (что лучше) велюровая шляпа давала возможность индивидуального «залома»: - обычно переднее поле слегка опущено, а заднее – приподнято. Кроме того, взяв шляпу в левую руку надо было слегка шлёпнуть правой рукой её в лоб – и нанесённая вмятина была вашей визитной карточкой элегантности. Можно было также ребром правой руки нанести продольную ложбину. К шляпе полагался длинный белый шарф, одетый под воротник пальто, для пущей удали его перебрасывали через плечо. Надо сказать, что шляпы того времени были сделаны на диво качественно и принадлежали к тем редким отечественным деталям, которые были вполне хороши. Шляпа была непременным признаком культурного положительного героя фильма.Конечно, зимой, хочешь, не хочешь все переходили на ушанки. Гораздо позже появились пушистые меховые красавицы, а тогда это была крашенная овчина или нерпа, чей скользкий и жёсткий ворс ещё дал мутацию в головные уборы (странное словцо, не правда ли?) типа

«пирожок» или «царевич». Пирожки были и до того – каракулевые, но уж очень они азербайджанизировали владельца, делая из него подобие «аршин мал алана», модного тогда фильма.
Мужчины же посановитее старались одевать папахи из серого каракуля на манер полковничьих, поинтеллигентнее (профессора, артисты позаслуженнее) – высокие круглые митры из бобра, вроде поповских или боярских (верх мог быть из черного бархата), народ попроще, чтоб не сказать поблатнее – круглые же, но приземистые «кубанки» и, конечно, фуражки полувоенного защитно-зелёного цвета. Летом они были белые, из чесучи или полотна и неопровержимо указывали на хозяйственника высокого класса или просто начальничка.Особой статьёй были тюбетейки – круглые ермолки. Вышитые, ковровые и бархатные, они могли иметь круглый или конический верх. Указывали на некоторую характерность персонажа, типа

«продувная бестия», комичность, или стремление к восточной ориентации. Особо хочется помянуть черные шелковые шапочки-камилавки – обязательный атрибут академика, старого чудака-экстраваганта. Такая отличительная деталь давала возможность сразу твёрдо знать с кем имеешь дело. Потому что, одев точно на такого деда треух с одним спущенным, а другим поднятым ухом – а ля дед Щукарь мы получали совсем другой персонаж, а строгая торжественная ушанка уже свидетельствовала о членстве в геронтологическом ЦК.
Вообще же парадное платье у дам должно было быть панбархатным (очевидно, что-то панское привлекало), а на плечах покоилось чучело лисы, знаменитой «чернобурки» - с сединой. На одном плече покоилась хитрая мордочка лисы с живыми стеклянными глазами, а на другом – её же пышный хвост. Остальное – вокруг шеи. Постепенно военный партийный аскетизм сменился естественной тягой к украшениям, ювелирке и скупочные магазины давали возможность обзавестись чуть ли не екатерининскими кулонами с вечно модными изумрудами. Самое сложное было с обувью, её шить не умели, да и мода была довольно грубая – толстый каблук, круглый тупой носок, застёжка на пуговке. Какое-то время держалась мода на высокие платформы, часто с подошвой из ужасной пористой пластмассы, напоминавшей застывшую манную кашу. Такие туфли «на каше» носили и молодые стиляги – уродство ужасное.Зимой были в чести валенки, да ещё обутые в галоши – те самые, которые крокодил Тотоша просил у доктора Айболита: -

«Милый, хороший, пришли мне галоши!». Чёрные, ярко блестящие, с сильным резиновым запахом и малиновой фланелевой подкладкой, они действительно были очень аппетитны на вид. Была франтовская разновидность валенок – белые, фетровые с отворотами и коричневыми кожаными головками. Носили также нерповые унты. Даже не верится, но встречались и… лапти, плетенные из лыка. И, конечно, море сапог.
Мужской парад предполагал огромные ватные плечи и «подложенную» грудь – рудимент военного настроя на повышенную мужественность, а также зауженную талию. Чем официальнее был типаж – тем шире были его брюки – широкое Черное море, украинская «мотня». Протестный статус сужал брюки до еле натягиваемого подобия гусарских лосин – «дудки». Вот их-то владельцев и ловили на улицах садисты-дружинники, вооруженные ножницами и моральным кодексом строителя «коммунизьма» (в особо эффективном партийном произношении) – и разрезали до колена! Считалось, что это «тлетворное влияние Запада».

Пиджак мог быть из «букле» - с выпуклыми узелками самых разных цветов, из шевиота и габардина – наиболее ценимых материй и, опять таки из чесучи. Особый шик мог придать ему пояс, глубоко заложенная складка на спине и «кокетка» - плечи и грудь из другой более яркой материи, скажем, в клетку. Можно было заменить пиджак курткой-«бобочкой», довольно короткой и узкой, собранной широким поясом.Надо заметить, что наши писатели – бывшие «стиляги», (всякие «Звёздные билеты» и прочая лабуда) описывают то время исключительно в тонах рабской зависимости от Запада, щеголяя якобы английскими названиями, но забывая, что никак того не могло быть. Ибо «железный занавес» и полное отсутствие торговли напрочь отрезали Россию от мировой моды. Туристы также еще не посещали наш край, так, что и фарцовки никакой ещё не было. Всё это появилось позже – «батенки» (button-down), «шузы с разговорами» (туфли с изукрашенным дырочками носком), и джинсы. Эти последние стали известны из фельетона «Стиляга ЦЕ-ДРИ», давшего имя этому бессмертному персонажу. Долго к ним не могли найти названия, обзывая матросской робой, ковбойскими штанами и прочими глупостями. В конце-концов остановились на «техасах». Даже на Московском фестивале в 1957 году их ещё толком не рассмотрели. Гораздо заметнее были, скажем, нашейные, яркие платки, завезенные испаноязычными фестивальщиками. Так, что в России было вполне девственное автохтонное развитие моды, еле-еле подогреваемое увиденным в трофейных фильмах пяти-восьмилетней давности – в основном немецкая мода.
Зимой носили пальто из толстого драпа, с простёганной ватином грудью – могучие неповоротливые сооружения. Воротник был меховой, из стриженной и крашеной овчины, что впрочем, смотрелось неплохо. Более барским вариантом был воротник шалевый, уютно облегавший шею и царственно спускавшийся на грудь, оканчиваясь на солидном животе. Тут уж и воротник полагался бобровый! Сейчас кто-нибудь видел мех бобра? А ведь – сказка!

В демисезонье верхом шика считалось пальто из ратина (в широкий диагональный рубчик), с поясом из того же материала, завязанного лихим узлом. Воротник такого желанного пальто старались приподнять и, вместе с надвинутой на лоб шляпой это создавало ощущение некоторой французистости, впрочем, совершенно придуманное. Вообще в ту пору французское было предпочтительнее «штатской» моды, о которой уж ничего и не знали. Французские кинофильмы уже показывались во всю, а Ив Монтан, актёр и певец модных шансонов даже приехал в Москву, И, подумать только – сразу после разгрома венгерской революции! То-то было ажиотажа!
Пальто, после длительной подготовки и сбора всего необходимого – подкладки, ватина, пуговиц и выбора фасона обязательно шилось индивидуально, у портного, это было событие, которое запоминалось надолго и вносилось в биографию.

Одним из ценимых мест показа себя и обозрения других был «Коктейль-холл» на Горького (подумать только – вблизи Кремля!) или в просторечии – «Кок». Надо заметить, что потом более 30 лет ничего подобного не существовало! В этом заведении на втором этаже за высокой барной стойкой подавались коктейли – трёхцветный «флип» (бенедиктин, желток яйца, коньяк – и всё это хозяйство требовалось выпить одним махом), более щадящие «кобблеры» на шампанском, «физз» и другие орудия разврата. Можно вспомнить, что в квартале отсюда, в

«Елисееве», сохранившем, несмотря на войну и большевиков всё великолепие былых времён, громоздились тяжеленные поленья осетрины и севрюги, а аккуратно выстроенные зиккураты крабовых баночек «Чатка» истошно взывали к покупателям: «Всем узнать давно пора бы, как вкусны и нежны крабы!». Потому, что крабы – нормальная закусь к выпивону, и стоят дешево, - а вот, поди ж, непривычно для людей, берут мало…
В гостинице «Москва» неподалеку от того же «Кока», но в другую сторону, тоже на втором же этаже предлагались еще более фирменные (бронебойные!) «Огни Москвы», от которых дух захватывало. И всё это за вполне терпимыё цены. В этих местах красовались знаменитые плейбои Москвы, такие, как, Феликс Соловьёв, (застреленный уже в начале «перестройки», т.е. проживший длинную и занимательную жизнь).Вообще же веяния западной моды стали проникать и как-то сказываться только при постепенном увеличении туризма. И надо сказать, что в какой-то мере стало разрушаться стройное применение

«высокой моды» в её совецком смысле. До того, скажем, поход в театр (весьма любимое место дефиле публики) полагал непременный костюм и довольно длинное «вечернее» платье. Новые же влияния стали эти нерушимые правила нарушать и приводить к анекдотическим появлениям на публике в шелковом нижнем белье.
Единственным вполне элегантным заимствованием стали «битловки» (turtle-neck), но это случилось позже, в начале 60-х.Кажется, что в 50-х мужчинам было легче выглядеть модными. Женские наряды, прежде всего не обладали достаточно широкой шкалой качества и расцветок. Однако, кринолинчики той поры доставляют вполне свежее очарование (см. Люсю Гурченко в

«Карнавальной ночи»). После Фестиваля они заметно укоротились и вместе с короткой же стрижкой венчиком, наивными глазками и пухлыми губками составили стойкий образ того времени, заставляющий сердце сжиматься.До того – с самого окончания войны, женщины носили высокий валик надо лбом и опадающие, слегка подогнутые у плеч волосы – вполне соответствуя любимице эсэсовцев, а затем уж и всего совецкого народа Марике Рёкк или даже «фюрерше» Еве Браун. Ярко-алая помада, нарисованный ею рот бантиком и кровавый лак ногтей, был, пожалуй, единственным доступным для всех средством соблазнения. Надолго удержался и другой яркий штрих, воспринятый от побеждённых немцев – прихотливые шляпки со всяческими украшениями – искусственными цветочками, вишенками, пёрышками и прочей чепухой. (См. Орлову в «Весне в Москве») Но королевой была вуалетка – черная сеточка с непременной мушкой, одним-двумя наклеенными бархатными пятнышками, имитировавшими родинки. Этот привет от далёкой уже мадам Помпадур снова получил право на жизнь и свою роль – завлекания, и играл исправно.
Женские платья тоже имели могучие ватные плечи, материи – поэтические названия: креп-де-шини (что значит – на китайский манер!), фай-де-шин, креп-жоржет, муслин.

Совковая элита весьма интересовалась модой, а места тусовок (слово это было неизвестно – вплоть до 1986 года) такие, как ЦДРИ (Центральный дом работников искусств), ЦДЛ, Дом Актёра – давали возможность и показа и обсуждения последних «писков моды». Поэтесса Вера Инбер считалась весьма продвинутой, и о ней ходило много стишков разного уровня неприличности: после сообщения, что у неё «юбка беж, рукав реглан, сбоку маленький карман», шло заявление: «Ах, у Инбер, ах у Инбер, что за чёлка, что за лоб – всё смотрел бы, всё смотрел бы, на неё б!».

Писателям и актёрам позволялось носить то, что остальным смертным вменялось в смертный грех «буржуазности» и «загнивающей западной культуры». Например, галстук-бабочку. Даже столп соц-реализма, создатель официозных портретов сов-вельмож художник А.Герасимов изобразил себя в бабочке. Правда рожа сталинского сокола была, как у перепившегося лабазника…Журнал, блаженной памяти, «Крокодил» уделял вопросам чистоты совецкой моды много внимания, и его издевательства внесли существенный вклад в деле воодушевления новых рядов стиляг, готовых рисковать всем, чтобы носить самое-самое!
Таковы были условия, в которых бои за моду выдвигали всё новых и новых бойцов.

Незабвенные пятидесятые…