Долго бабка болела – а померла!». После того, как всесоюзный Гуталин – отец всех народов, откинул копыта – страна еще долго не верила своему счастью. Однако внешне московская толпа на улице, в театре и «в гостях» выглядела как всегда – уныло. Но главный поставщик сведений о внешнем мире – кино, уже открыло широкое окно в иной мир. Там, далеко, за «железным занавесом», оказывается, тоже живут люди. Кроме империалистов и угнетённых ими трудящихся, есть милые, красиво одетые девушки («клёво прикинутые») и элегантные мужчины («чуваки, что надо!»), про которых неясно: буржуй или раб капитала? И почему-то люди спят не под мостами, как уверяла совковая пропаганда, а в красивых квартирах («хата – закачаешься!»). Встречаются, едят и пьют в ресторанах («киряют и штевкают, а иногда и берляют в кабаках»), где играет современная музыка, джаз («лабухи лабают отрывной джаз!»). В общем – молчи, грусть, молчи! «Качумай, чувачок!»

« О Сан-Луи, Лос-Анджелос, объединились в один колхоз!» - так пели московские (и за ними – по всей огромной стране) мальчики и девочки и это был могучий хор! Недаром в нашумевшей книжке «Механический апельсин» появились «malchiki`s and devochki`s» в американском баре «Korova». Значит эхо от популярности в России джаза (этой «музыки толстых» по определению Горького, «пахана» соцреализма), американского образа жизни («растления и загнивания Запада») и западной моды вообще – достигло и Америки.«Караван» Эллингтона и буги-вуги, Луи «Сачмо» Армстронга и «MJQ» (Модерн Джаз Квартет), записанные кустарно, поверх рентгеновского снимка («на костях») неслись из окон замшелых московских двориков, крутились на радиолах «Минск» и наполняли молодёжь счастьем. И это действительно было счастье! «И опять во дворе, всё пластинка поёт…» пела Лариса Мондрус, впоследствии выдавленная из Совка за неправильное национальное происхождение.

И тут грянуло – джинсы! Казалось, был найден утраченный смысл жизни – иметь джинсы! И даже название романа Хемингуэя, «старика Хема», идола интеллигентов – «Иметь и не иметь» казалось, говорило о том же: о «джинàх»! Но где их достать? Вот вопрос, почище гамлетовского! Был анекдот: грузин у зубного врача. «Слюши, сдэлай нови зуби! Из золота? Нэт! Из платины? Нэт! Слюши, сдэлай из джинси!». Вот ценностная категория!
«Ливайсы» или «Монтана»?

«Старик» же, Хем, в бороде и свитере грубой вязки с высоким воротом стал сам по себе эталонной картинкой, на которую надо было равняться. Я занудил свою матушку и она связала мне на спицах этакую кольчугу из толстого шерстяного жгута с воротом, подпиравшим подбородок – то-то было зависти у друзей!

В середине 60-х пришли расклёшенные джинсы, а за ними и все остальные брючные изделия стали расширяться к низу колоколами (что, собственно и означает «cloche»). Именно в это время поэт Эдичка (Лимонов) шил их на заказ за 15 руб. штука. В довершение он предлагал свои стихи, отпечатанные на подслеповатой машинке и сшитые верёвочкой - ещё за пятёрку! Самиздат! Штаны и стихи! Московские интеллектуалы были рады и тем и другим.
А ещё через несколько лет мы с Александром Ильичём Шлепяновым устраивали читку лимоновского романа в моей студии на Новокузнецкой. Автор романа к тому времени переселился за океан, где и написал своё главное произведение. И тут ему пришло в голову ознакомить с ним всё тех же москвичей, донашивавших его, лимоновские брюки. Он прислал рукопись с американской туристочкой. В чемодане с двойным дном – всё, как в заправском детективе! Под пиво, да под несметное количество раков, купленных ящиками в магазине «Океан» на Комсомольском проспекте благодаря неотразимому обаянию А.И, роман летел к концу! Эх, времечко!После расстрела «фарцовщика и валютчика» Рокотова (хрущевское злодеяние задним числом!) началась великая эра фарцы. Молодые люди – «утюги» - подстерегали иностранцев у гостиниц и аэропортов. В фойе ресторанов и музеев. На Красной площади.

У «Большого»… Главное средство мимикрии для них – было одеться неотличимо от иностранца. Приезжие, в общем-то, знали, что от них требуется, и везли чемоданами одежду. Особенного знания языка не требовалось. Сделки были быстрыми и эффективными. Страна одевалась. «Шмотки» были расхожей валютой. За «тряпки» можно было купить любую секретаршу всемогущего сов-начальничка. И получить всё!
Но страну подстерегало ещё более мощное испытание! Это были «дублёнки»! Они, казалось, были специально созданы для сурового российского климата.

Счастливо соединившие уже издавна бытовавшие в русском языке «дублёные» овчины -полушубки – с западным «дублированным» пальто, т.е. из кожи (замши), удвоенной мехом, они стали являться в мечтах и символизировать «упаковку – полный п...ц!» Сначала это были робкие венгерские тулупы, слегка овеянные дублёночным шармом, а потом и настоящие, фирменные. «Фирмy лажать – себя не уважать!» - гласила поговорка, утверждавшая абсолютный приоритет и папскую непогрешимость изделий, имевших «лейбл» - изготовленных на известной западной фирме. Хлопец, явившийся на свиданку с «герлой» в «дубле», мог рассчитывать на быструю и лёгкую победу.
Но и отечественные умельцы не дремали. Безумная сложность доставания и дороговизна «фирмы» (с ударением на «ы»!) заставляли изобретать и «варганить» самостоятельные изыски. И поскольку трудно, а то и невозможно было скопировать Запад – творческая мысль пошла оригинальным путём. Возник «самодуй»!

Питерский умелец Понизовский шил странные и довольно занятные одежды. Моей жене он сшил трубу из чёрной тафты, простёганной ромбами. Что ж, на молодом, стройном теле это было вполне элегантно. Гораздо позже, что-то вроде я видел в фильме Антониони «Blow up».

Однажды я открыл дверь студии. На пороге стоял молодой гражданин с ног до головы одетый в самодуйные шедевры – картуз с высокой тульей, расширяющийся книзу кафтан типа редингот и самосшитые ботинки с длинными и узкими носками, загибавшимися вверх. Это был молодой питерский художник Миша Шемякин. Он привёз свою выставку и устроил её у меня в подвале. То есть в прямом смысле – в андерграунде! Вид у Миши был «потрясный». Западу не снились такие моды!
Уже упоминавшийся Лимонов сшил себе пиджак из разнообразных бархатных лоскутков и огромных инициалов «Э» и «Л». В нём он и венчался в церкви на Брюсовском с Леночкой-«Козликом»- Щаповой, впоследствии ставшей графиней де Карли.

Однако широкие массы модников и модниц вынуждены были ежедневно прочёсывать те несколько комиссионных магазинов («комков»), которые принимали вещи от иностранцев или же тех счастливчиков, которым было позволено ездить на столь опасный, но столь привлекательный Запад. В основном это были спортсмены. Очень ценились личные контакты с продавцами в этих заведениях. Они могли достать, что-либо из «заначки», из-под прилавка.

Так стали появляться рубашки и платья в психоделических цветах – обычно, пастельно-сиреневые и розовые разводы. Считалось, что именно так выглядит мир, если принять LSD! Или «Lucy in the sky». Как-то случилось мне попробовать это снадобье – на квадратик сахара один иностранный дружок капнул из пробирочки. Было интересно – но именно этих узоров я что-то не заметил…Вообще, чем больше проникало в страну западного «шматья», тем быстрее исчезало из жизни то некое подобие самостоятельного российского стиля – пускай варварского, но своего. Уже сложившиеся кастовые нормы и традиции размывались новым, инородным, не всегда правильно понятым и использованным. Совецкие* начальнички все как один сменили свои полувоенные френчи - «сталинки» на костюмы. Правда, пошитые на фабрике «Большевичка» или в специальном цековском ателье, они выглядели, как дубовые идолы с галстуками «селёдкой»!
Военные формы одежды, мундиры и знаки отличия стали постепенно таять и исчезать из совецкого быта.

Столь любезные партийному сердцу униформы сменились разноцветьем и многообразием. Школьники перестали облачаться в уродливые робы и фуражки, их стриженые головы стали зарастать длинными нечесаными лохмами.

Женщины получили, наконец, дома моды, такие, как «Виалегпром», где красавицы-модели стали одеваться в элегантные, а порой и экстравагантные платья. Стало престижно появляться в свете, в «Доме Кино», например, с «манекенщицой».
И, хотя в совецких модных журналах можно ещё было встретить этих чудных фей, вроде Гали Миловской и Тамары Владимирцевой, одетых в фантазии на темы «буденовок» и красноармейских шинелей, но общество уже жадно искало нового «имиджа».

Запахло буржуазностью. Появился наш отечественный кутюрье, наш совецкий красный Карден – улыбчивый и энергичный Слава Зайцев. О показах его мод стали говорить в обществе. Кое-кто уже и сподобился носить зайцевские шедевры.
Граждане, имевшие прикосновение к любым видам искусства, а также желавшие казаться таковыми, приобрели романтический вид героев Жюля Верна – бакенбарды котлетками, усы, также пышно расцветавшие книзу, волосы длинные в небрежном беспорядке, а иногда и начёсанные шаром вокруг головы в стиле «афро». Я, грешный, тоже отдал должное веянию эпохи. Но я был не одинок – Савва Кулиш, Ю.Соболев, Алекс Баташев и многие, многие другие стали, похоже, готовиться к полёту «из пушки на Луну». Как из книжки того же Жюля с прижизненными ему иллюстрациями в стиле «репрогравюры», а в просторечии называемыми ретро – «ретруха».

Было что-то общее, важное и ярко выраженное. Люди больше перестали походить на «простых совецких*», на плакатных «борцов за мир». Хотелось быть самим собой, индивидуумом, а не «винтиком партии». Деятели культуры, как передовой отряд инженеров человеческих душ, шли впереди.
Андрей Вознесенский носил шейный платок под воротник рубашки.

Женя Евтушенко появлялся в развесистых шубах – из норки, волка, лисы и енота.

Питерский кинорежиссер Соломон Шустер, денди и коллекционер, владелец миллионной коллекции и посредственный кинорежиссёр, появлялся всегда в бабочке и с тростью. По пластике движений, по изысканной петербургской любезности он вполне походил на Эркюля Пуаро, - только без усов.
Дамы носили сложно-сочинённый кокон на голове, именовавшийся «бабеттой» - реакция на невиданную популярность Б.Б. – Брижит Бардо, секс-символа эпохи. Поверх надевалась меховая пушистая папаха, имитировавшая другую Б.Б. – польку Барбару Брыльску из фильма «Банный день или с Новым годом!». Дамы попроще – жёны офицеров и продавщицы универмагов сильно увлеклись изделиями из материи «кримплен» - довольно жалкой имитации жатой и рельефной тафты. Платья из него напоминали придворные туалеты принцесс барокко – только из костюмерной Мосфильма, сшитые из раскрашенной дерюжки.

Соответственно российскому климату дамы кутались в шарфы и кофты из «мохера». Этот вид шерстяных изделий, довольно жёсткий и однообразный долгие годы считался показателем определённого имущественного ценза, «для благородных». И, наконец, повальное поветрие – сапоги! Какие-то провинциальные «румынки» и высокие ботфорты, сапоги на меху и обтягивающие женскую ножку тонкой лайкой! Боже, сколько было выстрадано, сколько было отдано за них! Сколько дев рассталось со своей дорогой девственностью за обладание ими!
Даже небезызвестные «искусствоведы в штатском», «николай николаичи» - «н.н.» – наружное наблюдение из известной «конторы», - и те оделись в плащи буржуазного происхождения – «болонья»! И тем самым стали ещё заметнее их темно-синие, мятые фигурки у мест скопления молодёжи, у кафе, где играли джаз, у Маяковки, где поэты читали стихи. Особенно их притягивало «Самое Молодое Общество Гениев» - СМОГ с буйным Лёней Губановым во главе и частые квартирные выставки художников-нонконформистов. А художники собирались в своих студиях

– подвалах и чердаках, пили водку и до хрипоты спорили об искусстве. Их окружали юные, взволнованные искусством, музы – девушки стали носить провокативные мини-юбки и крупные деревянные бусы. В моде была синтетика – шубы и большие очки в пластмассовых оправах. Затем постепенно пришли брючные костюмы.
Английская манекенка Твигги («Ветка») вызвала тревожное пристрастие к крайней худобе. Девушки поголовно перестали есть и чуть что падали в обморок. Входившие в моду колготки и свитера в обтяжку ничего не обрисовывали. Округлые формы и выпуклости оказались вне закона. Закона моды. Танцевали самозабвенно и по-любительски рок-н-ролл, тоже способствовавший быстрому похуданию.

Так проходили шестидесятые, оттепельные, шумные годы. Знаменитые интеллигентские говорильни на кухнях, американская выставка в Сокольниках, квартирные выставки в окружении вертухаев, надрывное чтение стихов на Маяковке, правозащитники на Лобном месте, чешская весна, просмотры в Доме кино, «самиздат» и «тамиздат»… Годы, окрашенные печалью песен Окуджавы, распространявшимися актуальными инструкциями Есенина-Вольпина «Как вести себя на допросе в КГБ», книжками Джиласа и Автарханова, камня на камне не оставлявшими от совецких иллюзий, Набоковым, реабилитировавшим русскую униженную литературу. Годы безумного увлечения иконами – «Чёрными досками» по Солоухину…

И всё же мы часто испытываем острое ностальгическое чувство вспоминая об этих годах. О шестидесятых.