В моём довоенном детстве была книжка, которой зачитывались и взрослые и дети – «Кондуит и Швамбрания» Льва Кассиля. Там рассказывалось о двух мальчиках, живших в ещё вполне мирную – до большевицкого бунта – эпоху, играющих в придуманную ими, нарисованную и населённую страну. Дело это было захватывающее и, пожалуй, ни с чем не сравнимое – найти свой мир, мирок, и вершить в нём дела наподобие царя или даже Бога.

Мне кажется, что всю последовавшую мою жизнь, жизнь художника, я так и не вышел из этого опьяняющего состояния игры, детского всемогущества, этого чувства творца в самом прямом и самом полном значении. Собственно, это и есть «Homo ludens», человек играющий. Кроме того, моё детство было наполнено и окружено великолепными книгами, фолиантами с бесконечными гравированными иллюстрациями – Гюстава Доре, журнала «Нива», «Жизнь животных» Брема, энциклопедией «Брокгауз и Ефрон»… Того, что сейчас называется стилем «ретро». Мне кажется, что и фильмы фантаста Мельеса тоже там были, но это, конечно, пришло позже.

И вот в этот хорошо структурированный мир, вонзался, как на революционном плакате «Красным клином белых бей!» совсем другой, агрессивный и безалаберный мир «красных» плакатов, лозунгов, фото вождей, трубящих пионеров, преувеличенно суровых солдат. Тут, при столкновении, смешивании и взаимопроникновении возникала вольтова дуга совершенно нового смысла. Что-то ослепительно вспыхивало, какая-то не всегда оформленная словами мысль, какое-то озарение на неуловимой грани сознания и подсознания. Конечно, это более всего напоминало игру. И как в игре мы чему-то научаемся, что-то постигаем, а главное, что-то очень остро чувствуем, так и в творческом порыве, попытке «играть» этими столь разными артефактами эпох и идеологий происходило крайне важное закаливание духовного организма.

Собственно, это и был коллаж в жизни. Мир был склеен из разнородных, очень конфликтных частей. Эти части дрались, кричали, выплёвывали оскорбления, а потом в изнеможении укладывались друг не друга в какой-то истерической копуляции. Изобретение мною коллажа похоже на любое человеческое открытие: вырезаешь, прикладываешь так и так, меняешь, добавляешь - и бесконечно долго наблюдаешь это действие и вдруг видишь, как где-то задышало, шевельнулось или вскрикнуло… И хотя часто заранее есть некая задача, главная идея и, даже, делались эскизы композиции, всё равно до конца ты не знаешь, чем дело закончится, на чём душа успокоится. Это как с изобретением огня, колеса, лука – пока его нет – он невообразим. Когда он найден, он прост и ясен. И действует. Это удивительный феномен – сохранить и консервировать удивление от столкновения по отдельности вполне банальных вещей и высекании, неожиданном проявлении нового смысла!

К большой моей удаче первые сорок лет моей жизни не было никакой возможности познакомиться с работами других художников (Запада), искавших приблизительно на тех же полях - только за вычетом напряжения, созданного политической истерикой режима в моей стране. Удаче – потому, что это исключало опасность поддаться под очарование чужого, уже найденного открытия. Но искусство – не наука. Можно сто раз входить в зону некоего метода и всегда это будет индивидуальное, своё – при условии таланта.

Скажем так: коллажи Макса Эрнста я увидел живьём, в оригинале – в возрасте семидесяти лет. Не могу скрыть – я вскрикнул от удивления! Увидеть их в начале моего пути - было бы опасно. Это было бы запретное, и от того слишком сладкое, притягательное средство. В нём можно было утонуть.

Так случилось, что в словарь современного русского языка слово «коллаж» ввёл я. До того оно не существовало. Можно было сказать «фотомонтаж», как у Житомирского или Хартфилда в их политических плакатах, но отличие было совершенно ясное. Я же предложил в подписи под изображением для иллюстрирования текста в газету «Неделя», либеральное детище хрущёвской оттепели, написать просто и коротко – коллаж. И тем самым создать прецедент, жанр искусства, до тех пор не существовавший у нас. В редакции кинулись смотреть в словари, справочники, но слова не нашли. И под мою ответственность так и подписали: коллаж. Слово понравилось, привилось. Уже через год появилась радиопередача «Коллаж за неделю» (Голос Америки). Значит, привыкли, поняли.

Всю жизнь я что-то вырезал и складывал. Накопились огромные пласты вырезок – на все случаи жизни. Как наборная касса линотиписта. Там есть все нужные буквы. Я перебираю их часами, почти все помню наизусть, и, значит, могу сказать всё, что захочу. Больше всего это похоже на писание стихов. Я знаю о чём я пишу (рисую, клею), но, как и почему я употребляю те или иные слова (вырезки, вещи, слова) – я не знаю. Я и не ищу каких-то сложных объяснений.

Мне всегда было неодолимо тошно, когда под трепетное и непознаваемое искусство подводят чересчур наукообразные, чересчур серьёзные теории и мудрствования. Некоторые мои коллеги сильно грешат этим намерением «алгеброй поверить гармонию». Им кажется, что они добавляют пластике значительности и солидной профессорской надёжности. На мой взгляд, в искусстве необходима улыбка автора. Может быть над самим собой. И поэтому я так ценю зрителя, глядящего непредвзято, готового улыбнуться и увидеть веселое подмигивание автора.

Вообще зритель – мой партнёр. Я жду от него, от моего зрителя самого активного сотрудничества и совместной работы. Я отдаю ему половину работы, поле для его фантазии, догадливости, ума. Я вовлекаю его в совместную игру. Я играю вместе с ним.

И я полон надежды на то, что оба мы выиграем.